Константин Бальмонт
Среди камней
Я шёл по выжженному краю
Каких-то сказочных дорог.
Я что-то думал, чтó — не знаю,
Но чтчтó не думать — я не мог.
И полумёртвые руины
Полузабытых городов
Безмолвны были — как картины,
Как голос памятных годов.
Я вспоминал, я уклонялся,
Я изменялся каждый миг,
Но ближе-ближе наклонялся
Ко мне мой собственный двойник.
И утомительно мелькали
С полуослепшей высоты,
Из тьмы руин, из яркой дали,
Неговорящие цветы.
Но на крутом внезапном склоне,
Среди камней, я понял вновь,
Что дышит жизнь в немом затоне,
Что есть бессмертная любовь.
К Бодлеру
Как страшно-радостный и близкий мне пример,
Ты всё мне чудишься, о царственный Бодлер,
Любовник ужасов, обрывов и химер!
Ты, павший в пропасти, но жаждавший вершин,
Ты, видевший лазурь сквозь тяжкий жёлтый сплин,
Ты, между варваров заложник-властелин!
Ты, знавший Женщину, как демона мечты,
Ты, знавший Демона, как духа красоты,
Сам с женскою душой, сам властный демон ты!
Познавший таинства мистических ядов,
Понявший образность гигантских городов,
Поток бурлящийся, рождённый царством льдов!
Ты, в чей богатый дух навек перелита
В одну симфонию трикратная мечта:
Благоухания, и звуки, и цвета!
Ты — дух, блуждающий в разрушенных мирах,
Где привидения друг в друге будят страх,
Ты — чёрный, призрачный, отверженный монах!
Пребудь же призраком навек в душе моей,
С тобой дай слиться мне, о маг и чародей,
Чтоб я без ужаса мог быть среди людей!
Чёрные вóроны
Чёрные вóроны-воры играли над нами.
Каркали. День погасал.
Тёмными снами
Призрак наполнил мне бледный бокал.
И, обратившись лицом к погасающим зорям,
Пил я, закрывши глаза,
Видя сквозь бледные веки — дороги с идущим и едущим
сгорбленным Горем.
Вóроны вдруг прошумели, как туча, — и вмиг
разразилась гроза.
Словно внезапно раскрылись обрывы.
Выстрелы, крики, и вопли, и взрывы.
Где вы, друзья?
Странный бокал от себя оторвать не могу я, и сказка моя
Держит меня, побледневшего, здесь — заалевшими
снами-цепями.
Мысли болят. Я, как призрак, застыл.
Двинуться, крикнуть — нет воли, нет сил.
Каркают вороны, каркают чёрные, каркают злые
над нами.
Ожесточённому
Я знаю ненависть, и, может быть, сильней,
Чем может знать её твоя душа больная,
Несправедливая, и полная огней
Тобою брошенного рая.
Я знаю ненависть к звериному, к страстям
Слепой замкнýтости, к судьбе неправосудной,
И к этим тлеющим кладбищенским костям,
Нам данным в нашей жизни скудной.
Но, мучимый как ты, терзаемый года,
Я связан был с тобой безмолвным договором,
И вижу, ты забыл, что брат твой был всегда
Скорей разбойником, чем вором.
С врагами — дерзкий враг, с тобой — я вечно твой,
Я узнаю друзей в одежде запылённой.
А ты, как леопард, укушенный змеёй,
Своих терзаешь, исступлённый!
К Гермесу Трисмегисту
О, Гермес Трисмегист, троекратно великий учитель,
Бог наук и искусств и души роковой искуситель!
Ты мне передал власть возрождать то, что сердце забыло,
Как Египет весной возрождён от разлития Нила.
От разлитья реки, чьи истоки окутаны тайной,
И случайно зажглись, но приносят расцвет не случайный.
Недостойный металл в благородный могу превращать я,
От тебя восприняв драгоценные чары заклятья.
От тебя получил я ту влагу целебную жизни,
Что меня навсегда приобщает к небесной отчизне.
И во имя тебя я бессмертие всем обещаю,
И умерших людей я к загробным мирам приобщаю.
Ты со мною везде и безгласно твердишь о святыне,
Как глубокий покой задремавшей Ливийской пустыни.
Ты в венце из огня предо мною, о, бог многоликий,
О, Гермес Трисмегист, о, мудрец, троекратно великий!
Последний луч
Прорезав тучу, тёмную, как дым,
Последний луч, в предчувствии заката,
Горит угрюмо, — он, что был живым
Когда-то!
Тесниной смутных гор враждебно сжата,
Одна долина светом золотым
Ещё живет, блистательно-богата.
Но блеск упал к вершинам вековым,
Где нет ни трав, ни снов, ни аромата...
— О, да, я помню! Да! Я был живым
Когда-то!
Лермонтов
1
Опальный ангел, с небом разлучённый,
Узывный демон, разлюбивший ад,
Ветров и бурь бездомных странный брат,
Душой внимавший песне звёзд всезвонной,
На празднике — как призрак похоронный,
В затишьи дней — тревожащий набат,
Нет, не случайно он среди громад
Кавказских — миг узнал смертельно-сонный.
Где мог он так красиво умереть,
Как не в горах, где небо в час заката —
Расплавленное золото и медь,
Где ключ, пробившись, должен звонко петь,
Но также должен в плаче пасть со ската,
Чтоб гневно в узкой пропасти греметь.
2
Внимательны ли мы к великим славам,
В которых — из миров нездешних свет?
Кольцов, Некрасов, Тютчев, звонкий Фет
За Пушкиным явились величавым.
Но раньше их, в сиянии кровавом,
В гореньи зорь, в сверканьи лучших лет,
Людьми был загнан пламенный поэт,
Не захотевший медлить в мире ржавом.
Внимательны ли мы хотя теперь,
Когда с тех пор прошло почти столетье,
И радость или горе должен петь я?
А если мы открыли к свету дверь,
Да будет дух наш солнечен и целен,
Чтоб не был мёртвый вновь и вновь застрелен.
3
Он был один, когда душой алкал,
Как пенный конь в разбеге диких гонок.
Он был один, когда — полуребёнок —
Он в Байроне своей тоски искал.
В разливе нив и в царстве серых скал,
В игре ручья, чей плеск блестящ и звонок.
В мечте цветочных ласковых коронок
Он видел мёд, который отвергал.
Он был один, как смутная комета,
Что головнёй с пожарища летит
Вне правила расчисленных орбит.
Нездешнего звала к себе примета
Нездешняя. И сжёг своё он лето.
Однажды ли он в смерти был убит?
4
Мы убиваем гения стократно,
Когда, рукой его убивши раз,
Вновь затеваем скучный наш рассказ,
Что нам мечта чужда и непонятна.
Есть в мире розы. Дышат ароматно.
Цветут везде. Желают светлых глаз.
Но заняты собой мы каждый час, —
Миг встречи душ уходит безвозвратно.
За то, что он, кто был и горд и смел,
Блуждая сам над сумрачною бездной,
Нам в детстве в душу ангела напел, —
Свершим сейчас же сто прекрасных дел:
Он нам блеснёт улыбкой многозвездной,
Не покидая вышний свой предел.
Колыбельная песня
Липы душистой цветы распускаются...
Спи, моя радость, усни!
Ночь нас окутает ласковым сумраком,
В небе далеком зажгутся огни,
Ветер о чем-то зашепчет таинственно,
И позабудем мы прошлые дни,
И позабудем мы муку грядущую...
Спи, моя радость, усни!
Бедный ребенок, больной и застенчивый,
Мало на горькую долю твою
Выпало радости, много страдания.
Как наклоняется нежно к ручью
Ива плакучая, ива печальная,
Так заглянула ты в душу мою,
Ищешь ответа в ней... Спи! Колыбельную
Я тебе песню спою!
О, моя ласточка, о, моя деточка,
В мире холодном с тобой мы одни,
Радость и горе разделим мы поровну,
Крепче к надежному сердцу прильни,
Мы не изменимся, мы не расстанемся,
Будем мы вместе и ночи и дни.
Вместе с тобою навек успокоимся...
Спи, моя радость, усни!
Чудовище с клеймом
Я опустил свой лот. Мой лот — до дна морей.
Я смерил глубину всех внятных океанов.
Я был во всех домах. Стоял у всех дверей.
Вкусил от мёда пчёл. Изведал яд обманов.
Мне имя — легион, средь гениев, чей знак —
Вопрос, всегда вопрос, повсюду вопрошанье.
Я раздвоил весь мир. Полярность. Свет и мрак.
Вновь слил я свет и тьму. И цельным сделал зданье.
Но жить в нём не хочу. Я знаю все углы.
Святая летопись, но на звериной коже.
Всё — безразлично что: кроты или орлы —
Чудовище с клеймом: «Всегда-Одно-И-То-Же».
Лунный свет
Сонет
Когда луна сверкнёт во мгле ночной
Своим серпом, блистательным и нежным,
Моя душа стремится в мир иной,
Пленяясь всем далёким, всем безбрежным.
К лесам, к горам, к вершинам белоснежным
Я мчусь в мечтах; как будто дух больной,
Я бодрствую над миром безмятежным,
И сладко плачу, и дышу — луной.
Впиваю это бледное сиянье,
Как эльф, качаюсь в сетке из лучей,
Я слушаю, как говорит молчанье.
Людей родных мне далеко страданье,
Чужда мне вся Земля с борьбой своей,
Я — облачко, я — ветерка дыханье.
Цветы нарцисса
Точно из лёгкого камня иссечены,
В воду глядят лепестки белоснежные.
Собственным образом пристально встречены,
Вглубь заглянули цветы безмятежные.
Мягкое млеет на них трепетание,
Двойственно-бледны, растут очертания.
Вглубь заглянули немые цветы, —
Поняли, поняли свет Красоты!
Сердце, багряной чертой окаймлённое,
Тайно хранит золотые признания.
Только в себя невозвратно-влюблённое,
Стынет, бледнеет, в мечтах без названия.
С чистою грёзой цветок обручается,
Грёзу любя, он со Смертью венчается.
Миг, — и от счастия гаснут цветы, —
Как они поняли свет Красоты!
Нарцисс и Эхо
Цветок, и воздух, смущённый эхом,
То полный плачем, то полный смехом.
Цветок нарцисса, и звук заветный,
Ответом вставший, но безответный.
Над глубью водной, мёртво-зеркальной,
Бесплодно стынет цветок печальный,
Своим обманут прекрасным ликом,
Не внемля внешним мольбам и крикам.
А звук заветный, хотя и внешний,
Навек пронизан тоской нездешней,
Ревнует, молит, грозит, пророчит,
И вот рыдает, и вот хохочет.
Но нет слиянья для двух прекрасных,
Мы розно стынем в терзаньях страстных,
И гаснут звуки, и ясны воды
В бездушном царстве глухой природы.
В безводном колодце
Меж стен отсыревших, покрытых грибками,
В безводном колодце, на дне, глубоко,
Мы ждём, притаившись, и дышим легко,
И звёзды в лазури сияют над нами, —
Лучистые звёзды, горящие днём
Для тех, кто умеет во тьму опускаться,
Чтоб в царстве беззвучья полнее отдаться
Мечтам, озарённым небесным огнём.
Вдали от людского нестройного гула,
Не видя, как скользкая плесень растёт,
Мечтой мы бежим всё вперёд и вперёд.
Вселенная сном безмятежным уснула.
И чище, чем свет суетливого дня,
Воздушней, чем звуки земных песнопений,
Средь звёзд пролетает блуждающий гений,
На лютне незримой чуть слышно звеня.
И в небе как будто расторглась завеса,
Дрожит от восторженных мук небосклон,
Трепещут Плеяды, блестит Орион
И брезжит далёкий огонь Геркулеса.
Сплетаются звезды — и искрятся днём
Для тех, кто умеет во тьму опускаться,
Для тех, кто умеет во тьме отдаваться
Мечтам, озарённым небесным огнём.
Пантера
Она пестра, стройна и горяча.
Насытится — и на три дня дремота.
Проснётся — и предчувствует. Охота
Её зовёт. Она встаёт, рыча.
Идёт, лениво длинный хвост влача.
А мех её — пятнистый. Позолота
Мерцает в нём. И говорил мне кто-то,
Что взор её — волшебная свеча.
Дух от неё идёт весьма приятный.
Её воспел средь острых гор грузин,
Всех любящих призывный муэззин, —
Чей стих — алоэ густо-ароматный.
Как барс, её он понял лишь один,
Горя зарёй кроваво-беззакатной.
Змеиные валы
Окопы древние, Змеиные валы,
Извивно-тяжкие мечты подземной мглы,
Кругосоздания из марева бесов,
Как перебраться к вам? — Через бездонный ров.
Созвездья слитные, вы, гроздья высоты,
Змеиноликости, и ты, Луна, и ты,
Звезда Вечерняя, венец свершённых дней,
Где путь к вам? — Чрез эфир, в котором нет путей.
О, души женские, пленённые мечтой,
Вы, сочетавшие змеиность с красотой,
Вы, вы, желанные, скажите, как к вам путь?
— Через бездонность глаз. Дрожишь? Оставь. Забудь.
"Мы шли в золотистом тумане..."
Мы шли в золотистом тумане,
И выйти на свет не могли,
Тонули в немом океане,
Как тонут во мгле корабли.
Нам снились видения рая,
Чужие леса и луга,
И прочь от родимого края
Иные влекли берега.
Стремясь ускользающим взглядом
К пределам безвестной земли,
Дышали с тобою мы рядом,
Но был я как будто вдали,
И лгали нам ветры и тучи,
Смеялись извивы волны,
И были так странно певучи
Беззвучные смутные сны.
И мы бесконечно тонули,
Стремяся от влаги к земле, —
И звёзды печально шепнули,
Что мы утонули во мгле.
Немая тень
Немая тень среди чужих теней,
Я знал тебя, но ты не улыбалась, —
И, стройная, едва-едва склонялась
Под бременем навек ушедших дней, —
Как лилия, смущённая волною,
Склонённая над зеркалом реки, —
Как лебедь, ослеплённый белизною
И полный удивленья и тоски.