I

В северной Алабаме на железнодорожном мосту стоял человек и смотрел на стремительные воды в двадцати футах внизу. Запястья его рук, заведённых за спину, были связаны шнуром, и верёвка туго стягивала шею. Она была прикреплена к прочной поперечной балке над головой и, ослабленная, спускалась до его колен. Несколько несвязанных досок, положенных на шпалы железнодорожных путей, служили помостом ему и его палачам — двум рядовым Федеральной армии под началом сержанта, который в мирное время, возможно, исполнял обязанности помощника шерифа. Несколько поодаль, на той же врéменной платформе, стоял вооружённый офицер в соответствующей званию униформе. Он был капитаном. Часовые на обоих краях моста стояли с ружьём "на караул", то есть держа его вертикально против левого плеча, ударник покоится на предплечье согнутой под прямым углом руки, — поза напряжённая, требующая неестественно прямой осанки тела. Не похоже, чтобы в обязанности этих двоих входило знать, что происходит на середине моста; они лишь заграждали оба края того дощатого настила, что пересекал его.

Позади одного из часовых никого не было на виду; на сотню ярдов рельсы убегали по прямой в лес, а затем, заворачивая, пропадали из поля зрения. Несомненно, в той стороне находилась сторожевая застава. Другой берег ручья представлял собою открытую местность — отлогий склон венчал частокол из вертикально вбитых в землю брёвен, с бойницами для ружей и амбразурой, из коей высовывалось жерло наведённой на мост медной пушки. Вверх по откосу, на полпути меж мостом и укреплением, выстроились наблюдатели — пехотная рота в положении "вольно": приклады упираются в землю, стволы немного наклонены к правому плечу, руки скрещены на ружейных ложах. Справа от строя стоял лейтенант, сабля его концом лезвия упиралась в землю, левая рука поверх правой сложены на эфесе. За исключением четвёрки на середине моста, никто не двигался. Рота, словно окаменев, в неподвижности вперилась в мост. Часовые, обращённые лицом к берегам ручья, вполне могли сойти за статуи, поставленные в качестве украшений моста. Капитан стоял, скрестив руки, молчаливо наблюдая за работой своих подчинённых, не отдавая никаких распоряжений. Смерть — высокая особа, и если он извещает о своём прибытии заранее, то его следует встретить, внешне проявив уважение, даже тем, кто с ним на короткой ноге. В кодексе военного этикета молчание и неподвижность символизируют почтительное отношение.

Человеку, которого вскоре должны были повесить, было, вероятно, лет тридцать пять. Судя по костюму — такие обычно носят плантаторы, — он был штатским. Черты лица правильные: прямой нос, энергичный рот, широкий лоб, длинные тёмные волосы убраны со лба и зачёсаны за уши, опускаясь до воротника хорошо сидящего на нём сюртука. Он носил усы и бороду клином, щёки же были гладко выбриты; большие, тёмно-серые глаза выражали доброту, чего никак нельзя было ожидать от человека с петлёй на шее. Очевидно, что он не принадлежал к числу жестоких убийц. Великодушный закон военного времени выдаёт постановления на повешение людей всякого рода, не исключая и джентльменов.

Закончив приготовления, оба рядовых отступились, и каждый оттащил доску, на которой до того стоял. Сержант повернулся к капитану, отдал честь и тут же встал позади него, капитан, в свою очередь, сделал шаг в сторону. В результате этих перемещений осуждённый и сержант оказались на концах одной доски, которая перекрывала три перекладины моста. Тот конец, на котором стоял штатский, почти — но не совсем — касался четвёртой. Раньше эта доска удерживалась в равновесии весом капитана; теперь его место занял сержант. По сигналу капитана сержант должен был шагнуть в сторону, доска — опрокинуться, и осуждённый — повиснуть в пролёте меж двумя перекладинами. Последний по достоинству оценил этот простой и эффективный способ. Ему не закрыли лицо и не завязали глаза. Он посмотрел на своё "неустойчивое подножие", затем побродил взглядом по бурлящим водам ручья, бешено несущимся у него под ногами. Пляшущее бревно сплавного леса привлекло его внимание, и он проводил его взглядом вниз по течению. Как медленно, казалось, оно двигалось! Какой ленивый ручей!

Он закрыл глаза, чтоб сосредоточить последние мысли на жене и детях. До сих пор вода, тронутая золотом утреннего солнца, туман, нависший над берегом немного ниже по течению, укрепление, солдаты, плывущее бревно — всё отвлекало его. А теперь он ощутил новую помеху. Пробиваясь сквозь мысли о родных и близких, раздавался звук, который он не мог ни проигнорировать, ни понять: отчётливое, отдалённое, наполненное металлом выстукивание, походящее на удары кузнечного молота по наковальне; в нём была та же звонкость. Он не мог понять, что это было, не мог даже определить расстояние: звук казался и неизмеримо далёким, и невероятно близким. Удары раздавались через правильные промежутки времени, но медленно и мерно, как погребальный звон. Он ожидал каждый новый удар с нетерпением и, сам не зная почему, с опасением. Интервалы меж ударами становились всё длиннее; паузы сводили его с ума. Чем реже раздавались звуки, тем бóльшую силу и отчётливость они обретали. Они, словно ножом, резали ухо; он боялся, что завопит. Он слышал тиканье своих часов.

Он раскрыл глаза и вновь увидел воды ручья под собою. "Высвободить бы руки, — подумал он, — я бы сбросил петлю и спрыгнул в ручей. Если нырну поглубже, пули меня не достанут, и если быстро доплыву до берега, то укроюсь в лесу и смогу добраться до дома. Мой дом, слава Богу, всё ещё за линией фронта; жена и дети по-прежнему недосягаемы для захватчиков".

Когда эти мысли, которые здесь приходится излагать словами, скорее молнией пронеслись чрез мозг обречённого, чем развернулись в нём, капитан кивнул сержанту. Сержант сделал шаг в сторону.

II

Пэйтон Факуэр был преуспевающим плантатором из старинной и весьма почтенной алабамской семьи. Рабовладелец и, подобно другим рабовладельцам, участник политической борьбы за отделение Южных штатов, он был горячо предан делам южан. Необоримые обстоятельства, кои нет надобности здесь приводить, не позволили ему поступить на службу в ту доблестную армию, что участвовала в роковых кампаниях, закончившихся падением Коринфа, и он томился от безысходности, горя желанием дать выход своим силам, мечтая о славной жизни солдата, ища возможности отличиться. Он предчувствовал, что такая возможность ему представится, как она представляется всем в военное время. Тем временем он делал всё, что мог. Не было такой услуги — пусть самой скромной, — которую он не оказал бы делу Юга, не было такого приключения — пусть самого рискованного, — на которое он бы не пустился, если оно не противоречило характеру человека штатского, но солдата в душе, чистосердечно и не слишком вдумчиво уверовавшего в откровенно гнусный принцип, что в любви и на войне все средства хороши.

Однажды вечером, когда Факуэр с женой сидел на скамье из неотёсанного камня рядом со входом в свой сад, солдат в серой форме подъехал к ним и попросил напиться. Мисс Факуэр с величайшей охотой взялась исполнить его просьбу собственными благородными руками. Пока она ходила за водой, её муж подошёл к запылённому всаднику и стал жадно расспрашивать о новостях с фронта.

— Янки восстанавливают железные дороги, — сказал человек, — и готовятся к новому наступлению. Они дошли до моста через Совиный ручей, восстановили его и возвели укрепление на северном берегу. Повсюду расклеен приказ, отданный комендантом, который гласит, что любой штатский, пойманный во время порчи железнодорожных путей, мостов, туннелей или составов, будет тут же повешен. Я сам читал приказ.

— А далеко до моста через Совиный ручей? — спросил Факуэр.

— Миль тридцать.

— Наш берег ручья не охраняется?

— Только сторожевая застава в полумиле от ручья, на железной дороге, да часовой на нашей стороне моста.

— Что если бы какой-нибудь штатский, кандидат висельных наук, проскользнул бы мимо заставы и, возможно, справился с часовым, — сказал Факуэр, улыбаясь, — что бы он смог сделать?

Солдат задумался.

— Я был там с месяц назад, — произнёс он, — и заметил, что в зимний  разлив к деревянной опоре моста с нашей его стороны прибило много сплавного леса. Сейчас эти брёвна высохли и вспыхнут, как пакля.

Тут вернулась миссис Факуэр и дала напиться солдату. Он учтиво поблагодарил её, раскланялся с мужем и уехал. Час спустя, едва наступила ночь, он вновь проехал мимо плантации, направляясь на север, в том же направлении, откуда до того появился. То был лазутчик Федеральных войск.

III

Падая в пролёт моста, Пэйтон Факуэр потерял сознание и сделался уже словно мёртвым. От этого состояния он очнулся, — как ему показалось — века спустя, из-за острой сдавливающей боли в горле, за которой последовало ощущение удушья. Резкие, пронзительные боли, казалось, простреливали его шею и шли волнами чрез все фибры тела и членов. Похоже, эти боли проносились по точно заданной сетке направлений и били его судорогами с невообразимо стремительной периодичностью. Они, словно пульсирующие потоки пламени, нагревали его до невыносимой температуры. Голова же его не осознавала ничего, кроме внутренней полноты — перегруженности. Мысли не сопровождали все эти ощущения. Интеллектуальная часть его природы была уже стёрта; у него остались силы лишь для ощущений, а ощущать было мукой. Он осознавал движение. Заключённый в светящееся облако, от которого осталось лишь пламенное сердце без материальной субстанции, он раскачивался на невообразимых дугах колебаний, как огромный маятник. И вдруг с ужасающей неожиданностью свет вкруг него выстрелил вверх шумом громкого всплеска; ужасающий рёв раздался в ушах, и вокруг стало холодно и темно. Сила мысли вернулась к нему; он понял, что веревка оборвалась, и он упал в реку. Исчезло ощущение нарастающего удушья; петля на шее и так душила его и не давала воде попасть в лёгкие. Умереть повешенным, на дне реки! — сама мысль об этом казалась ему нелепой. Он открыл глаза во тьме и увидел над собою проблеск света, но такой далёкий, такой недостижимый! Он всё ещё погружался, потому как свет всё удалялся и удалялся, пока не превратился в тусклое мерцание. Затем свет вновь стал приближаться и нарастать, и он понял, что его выносит на поверхность — приняв эту новость с неохотой, потому что сейчас ему было очень удобно. «Быть повешенным и утопшим, — думал он, — это не так уж и плохо, но я не хочу, чтобы меня пристрелили. Нет — меня не застрелят — это будет нечестно».

Он не ощущал усилий, но острая боль в запястье убедила его в том, что он пытается освободить руки. Он óтдал борьбе своё внимание, взирая на неё с безразличием, как человек, следящий за ловкостью жонглера и не интересующийся результатом. Какое блестящее усилие! — какая замечательная, сверхчеловеческая сила! Ах, какая великолепная устремлённость! Браво! Верёвка упала; его руки расстались и поплыли вверх, смутно различимые по сторонам в нарастающем свете. Он наблюдал за ними с новым для себя интересом, в то время как одна, а затем и вторая схватились за петлю у него на шее. Они сорвали её и с силой отбросили в сторону, и она поплыла, извиваясь, как водяная змея. «Наденьте назад, наденьте её назад!» Ему казалось, он кричал это своим рукам, потому как избавление от верёвки породило самую страшную боль, какую ему доводилось испытывать. Его шея нестерпимо болела; мозг был объят пламенем, а сердце, которое до этого слабо трепетало, сильно подпрыгнуло, пытаясь выдавить себя через рот. Всё его тело было изнурено и вывернуто наизнанку невыносимой мукой. Но его непослушные руки не обращали внимания на команды. Они энергично взбивали воду резкими, направленными вниз ударами, выталкивая его на поверхность. Он почувствовал, что его голова всплыла; его глаза ослепил солнечный свет; грудь судорожно расширилась, и с наивысшей и запредельной агонией его лёгкие поглотили огромную порцию воздуха, кою он тут же исторгнул с криком!

Теперь он в полной мере владел своими ощущениями. Более того, они сверхъестественно обострились и насторожились. Нечто в ужасном возбуждении его организма так возвысило и очистило их, что они стали отмечать вещи, никогда до того не воспринимавшиеся. Он ощутил пузырьки воздуха у себя на лице и услышал, как каждый по отдельности лопается. Он посмотрел на лес на берегу ручья, увидел отдельные деревья, листья и прожилки на них, увидел всех насекомых на них: цикад, мух с блестящими спинками, серых пауков, плетущих свои сети от веточки к веточке. Он заметил призматические цвета на всех капельках росы на миллионе клинков травы. Жужжание мошек, танцующих в полёте над потоками воды, хлопанье крыльев стрекоз, взмахи лап водных пауков, словно вёсел, поднявших свою лодку — всё это сливалось во внятную мелодию. Рыба проскользнула мимо у него на глазах и он услышал, как пред напором её тела расступается вода.

Он вынырнул лицом по течению, мгновение мир казался медленно вращающимся вокруг своей оси, проходящей чрез него, и он увидел мост, укрепление, солдат на мосту, капитана, сержанта, и двух рядовых, своих палачей. Они были силуэтами на фоне голубого неба. Они кричали и размахивали руками, указывая на него. Капитан достал свой пистолет, но не стрелял; остальные не были вооружены. Их движения были гротескными и отталкивающими, их фигуры гигантскими.

Неожиданно он услышал резкий звук выстрела, и что-то сильно ударило в воду в нескольких дюймах от его головы, обрызгав лицо водяной пылью. Он услышал второй выстрел, и увидел одного из часовых с ружьём на плече; от ружейного дула подымалось светлое облако голубого дыма. Человек в воде видел глаз человека на мосту, вглядывающийся в него чрез прицел ружья. Он отметил, что глаз этот сер, и вспомнил, что читал о серых глазах как о самых острых, и что у всех метких стрелков глаза были именно такие. Тем не менее, этот стрелок промахнулся.

Обратная воронка захватила Факуэра и развернула его на полукруг; он вновь смотрел на прибрежный лес против укрепления. Звук чистого, высокого голоса, монотонно интонируя, раздался позади него и донёсся над водой с отчётливостью, которая пронзала и подавляла все остальные звуки, даже журчание водяной зыби в ушах. Он не был солдатом, но посещал лагеря достаточно часто, чтоб знать наводящее ужас значение этого размеренного, протяжного, придыхающего напева; лейтенант на берегу принял на себя обязанность ранних приготовлений. Сколь холодно и безжалостно, с какой ровной и спокойной интонацией, предзнаменуя и укрепляя порядок в людских рядах, с каким точно отмеренным интервалом падали те жестокие слова:

«Рота!.. Внимание!.. На плечо!.. Готовсь!.. Целься!.. Пли!..»

Факуэр нырнул — так глубоко, как только смог. Вода взревела у него в ушах словно глас Ниагары, но он всё же услышал глухой грохот залпа, и, вновь подымаясь к поверхности, встретил сверкающие кусочки металла, странно сплющенные, медленными качаниями опускающиеся вниз. Некоторые из них коснулись его лица и рук, затем покинули его, продолжая свой спуск. Один застрял меж воротником и шеей; он был неприятно тёплым, и Факуэр резким движением избавился от него.

Подымаясь к поверхности, алкая сделать вдох, он осознал, что довольно долго пробыл под водой, он оказался ощутимо дальше вниз по течению — ближе к побегу от опасности. Солдаты почти кончили перезаряжать ружья; металлические шомполы одновременно засверкали в свете солнца, когда их вытащили из стволов, перевернули в воздухе и запихнули в гнёзда. Двое часовых снова выстрелили, независимо друг от друга и безрезультатно.

Загнанный человек видел всё это, обернувшись через плечо; теперь он решительно плыл с потоком. Его мозг был столь же деятелен, сколь и руки; он мыслил с быстротою молнии:

«Офицер, — рассуждал он, — на сей раз не совершит солдафонской ошибки. От залпа просто уклониться, как и от одиночного выстрела. Он, скорей всего, уже отдал приказ стрелять по желанию. Господи, помоги мне, я не смогу увернуться ото всех них!»

Вслед за страшнейшим всплеском в двух ярдах от него последовал громкий, порывистый звук, диминуэндо, который, казалось, проделал путь по воздуху до форта и умер со взрывом, что взбудоражил реку до самых её глубин! Приливная пелена воды изогнулась над ним, упала на него, ослепила его, сдавила его! Пушка вступила в игру. Высвободив голову из смятения взбитой воды, он расслышал отражённый выстрел, глухо гудящий в воздухе впереди, а чрез мгновенье последний уже раскалывал и крушил лесные стволы вдали.

«Они не повторятся, — думал он — в следующий раз они зарядят крупной картечью. Мне следует смотреть за пушкой в оба глаза; дым оповестит меня — звон эха доносится слишком поздно; он приходит вслед за снарядом. Это хорошая пушка.»

Неожиданно он ощутил, что описывает круги — вертится, точно волчок. Вода, берега, лес, уже отдалившийся мост, форт и люди — всё смешалось и расплылось. Объекты стал определять лишь их цвет; круговые горизонтальные полосы цвета — вот всё, что он видел. Он оказался втянут в водоворот и его раскручивало с быстротою продвижения и циркуляции, от коих у него закружилась голова и его затошнило. Чрез несколько мгновений его выбросило на гальку у края левого берега потока — южного берега — и за пределами обозримой местности, что укрыло его от врагов. Неожиданная остановка, ссадина на одной из рук, оказавшихся на гальке, возродили его, и он заплакал от радости. Он погрузил пальцы в песок, подбросил пригоршни над собою и громко благословил его. Песок выглядел как алмазы, рубины, изумруды; он не мог придумать ничего прекрасного, что не напоминало бы ему песок. Деревья на берегу реки были гигантскими садовыми растениями; он отметил определённый порядок в их расположении, вдохнул ароматы их цветения. Странный розовый свет сиял чрез промежутки между стволами, а ветер играл в ветвях музыкой Эоловых арф. Он не желал доводить своё избавление до конца и был согласен остаться в сём очаровательном месте до самой поимки.

Свист и треск картечи средь стволов высоко над головой пробудили его от грёзы. Озадаченный артиллерист отправил ему вслед прощальный выстрел наудачу. Он вскочил на ноги, бросился вверх по покатому берегу и нырнул в лес.

Весь день он передвигался, прокладывая свой путь по движущемуся по кругу солнцу. Лес казался бесконечным; он нигде не обнаружил ни разрыва в нём, ни хотя бы тропы лесника. Он не знал, что живёт в столь диком краю. Нечто жуткое было в этом открытии.

К приходу сумерек он был изнурён, стёр себе ноги и умирал от голода. Мысль о жене и детях подгоняла его. Наконец он нашёл дорогу, которая вела, насколько ему было известно, в правильном направлении. Она была широкой и прямой, словно городская улица, и тем не менее выглядела нехоженой. Ни поля не обрамляли её, ни жилища не было поблизости. И лай собаки не выдавал людского поселения. Чёрные тела деревьев образовывали правильную стену с обоих сторон, завершаясь на горизонте точкой, словно схема при построении перспективы. Над головою, когда он посмотрел чрез просвет в лесных кронах, сияли величественные золотые звёзды, незнакомые и собранные в чуднЫе созвездия. Он был уверен, что они организованы в некий порядок, имеющий тайный и злой смысл. Лес по обоим сторонам дороги был полон одиноких шумов, средь которых — однажды, дважды и вновь — он отчётливо слышал шёпот на незнакомом языке.

Шея болела, а по прикосновении оказалась ужасно вздутой. Он знал, что там, где верёвка повредила её, по шее проходит чёрный круг. Глаза, казалось, были переполнены кровью; он уже не мог закрыть их. Язык опух от жажды; он снял жар, вытолкнув его меж зубов на холодный воздух. Дёрн столь мягко устилал нехоженую аллею, что человек больше не ощущал полотно дороги под ногами!

Без сомнений, несмотря на страдания, он уснул на ходу, ибо теперь он видит иную картину: быть может, он просто оправился от бредового расстройства. Он стоит у ворот собственного дома. Всё вокруг в точности такое, каким он всё и оставил: блестящее и прекрасное в лучах утреннего солнца. Он, должно быть, шёл всю ночь напролёт. Он распахивает калитку, идёт по широкой белой дорожке и видит развевающиеся женские одежды; его жена, свежá, спокойна и мила, сходит с веранды, чтобы встретить его. У подножия ступеней она стоит, ожидая, с улыбкой, выражающей неописуемую радость, с осанкой несравненной грациозности и достоинства. Ах, сколь она прекрасна! Он летит вперёд с широко раскрытыми объятьями. И вот, когда он уже готов обнять её, ощущает ошеломляющий рывок за шею пониже затылка; ослепительный белый свет сверкает всюду вкруг него со звуком ударной волны от пушки — затем тьма и безмолвие.

Пэйтон Факуэр был мёртв; его тело со сломанной шеей мягко раскачивалось из стороны в сторону под деревянными балками моста через Совиный ручей.