Летней ночью на низком холме стоял человек, обозревая ширь леса и поля. По полной луне, висящей низко на западе, он понял то, чего не смог бы узнать никаким иным способом: что близится предрассветный час. Лёгкий туман пролёг над землёю, частично скрыв нижележащие детали пейзажа; над ним деревья выступали чётко очерченным массивом против чистого неба. Два или три фермерских домика виднелось чрез дымку, но ни в одном из них, естественно, не горел свет. Нигде не было ни единого признака, указующего на жильё, кроме собачьего лая в отдаленье, который раздавался размеренно и скорее подчёркивал, чем рассеивал уединённость картины.

Мужчина пытливо огляделся вокруг себя, словно бы, находясь в знакомой обстановке, он не мог определить верное положение и свою роль в системе вещей. Возможно, именно таким образом мы будем вести себя, восстав из мёртвых и ожидая вызова на суд Божий.

В сотне ярдов вдали виднелась прямая дорога, белая в лунном свете. Пытаясь "выровняться", как сказал бы землемер или мореплаватель, мужчина медленно проводил взглядом видимое полотно дороги и на расстоянии в четверть мили к югу от своей позиции увидел сквозь дымку серую смутную группу всадников, направляющихся на север. Позади них маршировала пешая колонна; тускло мерцали прислонённые к плечам ружья. Люди продвигались медленно и в безмолвии. Ещё группа всадников, ещё полк пехоты, один за другим — все в непрестанном движении к наблюдательной точке мужчины, мимо неё и вдаль. Проследовала артиллерийская батарея; канониры ехали, сложив руки, на передках и зарядных ящиках орудий. Так бесконечная процессия появлялась из мрака на юге и уходила во мрак на севере, и ни разу не раздалось и звука голосов, или копыт, или колёс.

Мужчина не мог должным образом осознать происходящее: он посчитал себя глухим; произнеся это, он услышал собственный голос, хотя в нём присутствовало незнакомое качество, почти напугавшее его; голос обманул ожидание уха своим тембром и резонансом. Но он не был глух, и этого на тот момент оказалось достаточно.

Затем он вспомнил, что существует естественное явление, которому некто дал название "акустической тени". Оказавшись в ней, с некоторой стороны вы не услышите ни звука. В битве при Гейнс Милл, одном из наиболее ожесточённых столкновений Гражданской войны, с сотней задействованных орудий, наблюдатели в полутора милях на другом конце долины Чикахомини не слышали ничего из того, что было им отлично видно. Бомбардировка Порт Роял, слышная и ощутимая в Св. Августине, в стапятидесяти милях к югу, была неслышна в двух милях к северу при полном отсутствии ветра. За несколько дней до сдачи при Аппоматоксе оглушительные боевые действия между частями Шеридана и Пикетта оказались неизвестны последнему командующему, находящемуся с милю в тылу собственных войск.

Эти случаи не были знакомы человеку, о котором мы пишем, но менее поразительные примеры того же свойства не ускользнули из поля его зрения. Он был глубоко взволнован, но по причине иной, чем поразительное безмолвие этого освещённого луной марша.

«Боже мой! — сказал он себе, — и вновь словно бы кто-то другой высказал его мысль: — Если эти люди те, за кого я их принимаю, значит, мы проиграли бой, и они продвигаются к Нэшвиллу!»

Затем пришла мысль о себе — мрачное предчувствие — стойкое ощущение угрозы для собственной жизни, которое иначе именуется страхом. Он быстро отступил в древесную тень. Безмолвные батальоны по-прежнему медленно продвигались вперёд сквозь дымку.

Холод внезапного ветерка, коснувшегося затылка, привлёк его внимание на сторону света, откуда тот появился, и, обернувшись на восток, он увидел тусклое серое свечение вдоль горизонта — первый признак возвращающегося дня. Оно усилило его опасения.

«Я должен убраться отсюда, — подумал он, — или меня обнаружат и возьмут в плен».

Он выдвинулся из тени и быстрым шагом направился на сереющий восток. Оказавшись в глубине можжевеловых зарослей, человек оглянулся. Сплошная живая колонна скрылась из вида: прямая белая дорога, открытая взору и пустынная, простралась в лунном свете!

Прежде озадаченный, теперь он несказанно изумился. Столь стремительный проход столь неторопливой армии он не в силах был осмыслить! Минута за минутой текли незаметно; он утратил ощущение времени. Человек в глубочайшей задумчивости искал решения загадки и не находил его. Когда он наконец вышел из состояния погружённости в себя, солнечная кромка уже виднелась над холмами, но в новой обстановке он не обнаружил иного света, чем дневной, — его сознание по-прежнему было погружено во мрак сомнения.

Всюду лежали возделанные поля без единого шрама от военных действий и признаков военной же разрухи. От труб фермерских домиков поднимались тонкие струи голубого дыма, знаменуя приготовления к мирным дневным работам. Утолив свой древний голод обращением к луне, сторожевой пёс оказывал поддержку чернокожему мужчине, который впрягал волов в плуг, решительно и энергично трудясь над своей задачей. Герой сего рассказа глупо уставился на пасторальную картину, словно бы никогда в своей жизни он не видел ничего подобного; затем он коснулся головы рукой, провёл ею по волосам и, отняв её, стал внимательно рассматривать ладонь, свершив таким образом весьма своеобразный жест. По-видимому успокоенный этим действом, он уверенно зашагал к дороге.

Доктор Стиллинг Мэлсон из Марфрисборо осмотрел пациента в шести или семи милях по нэшвиллской дороге и всю ночь оставался при нём. На рассвете он отправился домой верхом, по обычаю врачей того времени и края. Когда он оказался в окрестностях поля битвы при Стоун Ривер, к нему с обочины приблизился человек и по-военному отдал честь, коснувшись правой рукой полей своей шляпы. Но шляпа была не военного образца, человек не носил униформы и не обладал соответствующей выправкой. Врач вежливо кивнул, подумав мимоходом, что необычное приветствие незнакомца, возможно, вызвано уважением к историческому месту. Незнакомец явно желал заговорить с ним, потому врач учтиво придержал лошадь и замер в ожидании.

«Сэр, — сказал незнакомец, — хоть вы и штатский, вы, вероятно, враг».

«Я врач», — последовал уклончивый ответ.

«Благодарю вас, — сказал незнакомец. — Я лейтенант, из штаба генерала Хазена». Он выдержал паузу и пристально вгляделся в человека, к которому обращался, затем добавил: — Из Федеральной армии». Врач едва кивнул.

«Ответьте мне, будьте добры, — продолжал он, — что здесь произошло. Где армии? Которая из них выиграла битву?»

Врач с любопытством разглядывал своего собеседника сквозь полуприкрытые веки. Профессионально и испытующе оценив человека, насколько того позволяла вежливость, он произнёс: «Простите, но вопрошающему не стоит самому уходить от ответа...»

«Вы ранены?» — добавил он, улыбаясь.

«Несерьёзно... кажется».

Мужчина снял свою шляпу штатского покроя, приложил руку к голове, провёл ею по волосам и, отняв её, стал внимательно разглядывать ладонь.

«Меня задело пулей, и я потерял сознание. Должно быть, ранение было лёгким, шальным: я не вижу крови и не чувствую боли. Я не стану утруждать вас осмотром, но не будете ли вы так добры направить меня к моим частям — к любому из соединений Федеральной армии — если вы в курсе?»

И вновь врач не дал незамедлительного ответа: он вспоминал всё, что когда-либо читал в книгах по своей специальности — всё, имеющее отношение к утрате индивидуальности и влиянию знакомых мест на её новообретение. Наконец он взглянул собеседнику в лицо, улыбнулся и сказал:

«Лейтенант, вы не носите униформы, соответствующей вашему званию и роду службы».

Тут человек опустил взгляд на своё гражданское платье, поднял глаза и не без колебаний произнёс:

«Это верно. Я… я не совсем понимаю…»

Всё ещё разглядывая его испытующе, но не без сочувствия, учёный муж резко спросил:

«Сколько вам лет?»

«Двадцать три, если это имеет какое-то значение».

«Вы не выглядите на двадцать три; я вряд ли смог бы догадаться, что вам именно столько».

Человек начал терять терпение. «Нам нет нужды обсуждать это, — сказал он, — я хочу знать, где войска. Не более двух часов назад я наблюдал армейскую колонну, двигающуюся на север по этой дороге. Вы должны были повстречать их. Потрудитесь сообщить мне цвет их обмундирования, который мне не удалось различить, и я больше вас не затрудню».

«Вы точно уверены, что видели их?»

«Уверен ли я? Бог мой, сэр, я мог бы их пересчитать!»

«Ну, право же, — сказал врач, осознавая всю курьёзность собственного сходства с говорливым брадобреем из арабских сказок, — как интересно. Мне не встречались никакие войска».

Человек холодно посмотрел на него, словно бы сам заметил схожесть с брадобреем. «Очевидно, — сказал он, — вы плевать хотели на то, чтобы оказать мне помощь. Сэр, вы можете отправляться ко всем чертям!»

Он повернулся и зашагал прочь и наугад по покрытым росою полям, а его почти кающийся мучитель безмолвно наблюдал за ним, сидя в седле, пока тот не исчез за массивом деревьев.

Сойдя с дороги, человек замедлил шаг и теперь брёл, явственно ощущая усталость. Он не мог объяснить себе её причину, хотя воистину нескончаемая говорливость провинциального врача могла сойти за таковую. Усевшись на камень, он положил руку на колено ладонью вниз и случайно взглянул на неё. Сухощавую руку покрывала сетка морщин. Он поднёс обе руки к лицу. Его покрывали рубцы и борозды; он мог различить черты кончиками пальцев. Как странно! Простое пулевое ранение и краткая потеря сознания не смогли бы превратить человека в развалину.

«Я, должно быть, долгое время пробыл в госпитале, — произнёс он вслух — Ну и глупец же я! Битва произошла в декабре, а сейчас лето!» Он рассмеялся.

«Неудивительно, что тот малый посчитал меня сбежавшим безумцем. Он ошибся: я всего-навсего сбежавший пациент».

Небольшой участок земли неподалёку, обнесённый каменным ограждением, привлёк его внимание. Без какой бы то ни было определённой цели он поднялся и подошёл к ограде. В центре возвышался квадрат массивного монумента из тёсаного камня. Он побурел от времени, и погода наложила свой отпечаток по углам, покрытым мхом и лишайником. Промеж массивных глыб виднелись пучки трав, усилиями своих корней раздвинувшие глыбы. В ответ на вывоз сего претенциозного сооружения Время наложило на него свой разрушительный отпечаток, и оно вскоре станет "одним с Ниневией и Тиром". В надписи на одной из сторон монумента взгляд человека упал на знакомое имя. Дрожа от волнения, он перегнулся чрез ограждение и прочёл:

Бригаде Хазена
в
Память о Её Солдатах,
павших
при Стоун Ривер, 31 дек. 1862.

Мужчина отпрянул от ограды, ослабевший и чувствующий тошноту. Практически на расстоянии вытянутой руки от него находилось небольшое углубление в земле, полное недавним дождём, — лужица с чистой водой. Он подполз к ней, чтоб прийти в себя, поднял верхнюю часть своего тела на дрожащих руках, из последних сил вытянул вперёд голову и, точно в зеркале, увидел отражение своего лица. Он издал ужасающий крик. Его руки надломились; он упал лицом вниз, в лужу, и отдал жизнь, что была отмерена иною жизнью.