В то время, как последние дни стали казаться мне неотвратимыми, и вздорные пустяки существования начали сводить меня с ума, подобно крохотным каплям воды, каковым мучители дают возможность непрестанно падать в одну и ту же точку тела своей жертвы, я полюбил лучистый покров сна. Во снах своих я отыскал немногие из тех красот, что тщетно пытался найти в жизни, в них же я стал скитальцем старинных садов и околдованных лесов.

Некогда ветер был ласков и благовонен, и я заслышал южный зов, и отправился в беспредельное и томящее плавание под странными звёздами.

Некогда шёл покойный дождь, и я заскользил на барке по бессолнечному подземному течению, покуда не достиг иного мира, мира пурпурных сумерек, опаловых беседок и неувядающих роз.

А некогда я прогуливался по золотой долине, которая вела к тенистым рощам и руинам и оканчивалась мощной стеной, покрытой зеленью древних лоз, и содержащей небольшую сквозную калитку из бронзы.

Множество раз я прогуливался по той долине, и вот, всё долее стал я задерживаться в призрачном полумраке, где исполинские деревья гротескно скрючивались и переплетались, и серая земля гнетуще простиралась от ствола к стволу, порой обнажая плесневелые камни погребённых храмов. И неизменно целью моих фантазий оказывалась мощная, увитая лозами стена со скрытой в ней небольшой калиткой из бронзы.

Вскорости дни бодрстования стали всё более несносны своей серостью и единообразием, и я подчас покойно уносился в опиатном сне в долину и тенистые рощи, и размышлял о том, каким образом пребыть там навеки, дабы мне уже не пришлось выползать в тусклый мир, лишённый привлекательности и новых красок. И едва я бросал взгляд на небольшую калитку, как чувствовал, что позади неё лежит страна грёз, из которой, однажды попав в неё, не будет возврата.

Так, еженощно во сне я прилагал усилия, дабы отыскать сокрытый замОк калитки в заросшей плющом древней стене, хоть она и была весьма основательно спрятана. И я вторил себе, что область позади стены не только долговечней, но также прекрасней и лучезарней.

Затем, в ночь в городе грёз Захарион, я обнаружил пожелтевший папирус, исполненный мыслью сновидевших волхвов, которые искони обитали в том городе и едва ли могли быть рождены в мире яви благодаря своей большой мудрости. На папирусе было запечатлено многое о мире грёз, и в нём же содержалась традиция о золотой долине и свящённой роще, и храмах, и о высокой стене с небольшой сквозной калиткой из бронзы. Когда я встретился с этим традиционным знанием, я верно знал, что оно касалось тех мест, что я неустанно навещаю, и посему углубился в чтение пожелтевшего папируса.

Некоторые из сновидевших волхвов блистательно описывали чудеса за безвозвратной калиткой, другие же писали об ужасе и разочаровании. Я не знал, чему верить, и всё же стремление на веки переправиться в неизведанную землю возросло; ибо сомнение и тайна есть соблазн из соблазнов, равно и никакой новый кошмар не может быть ужасней каждодневной пытки обыденностью. Посему, едва я узнал о снадобье, которое отворит калитку и проведёт меня сквозь неё, как вознамерился принять его со следующим пробуждением.

Прошедшей ночью я проглотил снадобье и сонно поплыл в золотую долину к тенистым рощам; и когда я на этот раз приблизился к древней стене, то увидел, что небольшая калитка из бронзы раскрыта. С той стороны калитки исходило свечение, каковое колдовски озаряло исполинские, сплетённые друг с другом деревья и шпили погребённых храмов, и я двинулся с мелодичным током далее, ожидая неземных красот земли, из которой мне никогда не суждено возвратиться.

Но когда калитка распахнулась, и чары снадобья и сон толкнули меня сквозь неё, я понял, что все зрелища и красоты скончались; ибо в той новой области не было ни земли, ни моря, но была лишь бесцветная бездна безлюдного и беспредельного пространства. И так, счастливей, чем я когда-либо дерзновенно надеялся стать, я растворился, вернувшись в ту родную бесконечность хрустального забытья, из которой рок Жизни призвал меня на один краткий и унылый миг.